ЛЮБИТЬ В ИСХОДНОМ СМЫСЛЕ

1

Юноша стройный с прекрасным лицом, гибким телом –

что может быть Бесконечному больше подобно,

ближе Творению, Свету – близость чему превращает

в Небо – пространство, в Молчание – время!

2

Красота парня вполне отчётлива

только для рук,

когда касаешься пальцами, гладишь

его волосы, лоб,

его подбородок;

только для языка, когда,

ткнувшись носом в колени,

проводишь языком по бёдрам

от колен до самого торса.

3

Облизывая губы,

нос, брови, тонкую шею, плечи,

медленно проводя языком

от соска через пах до колена

и ниже – до щиколоток, до самых пальцев и пяток,

или целуя мальчишеские подошвы,

блестящие при матовом свете,

или обхватывая губами

упругую драгоценность парня, –

только тогда ты ощущаешь, ты видишь: есть

для тебя на этом корабле каюта.

4

Однажды я смотрел на тебя,

когда ты спал.

Ведь не так часто

можешь смотреть на любимого,

если он не принадлежит тебе.

Только мельком.

А сейчас случилось так,

что ты спал, откинувшись на топчан,

в то время когда я сидел за столом.

Уже стемнело, и комната освещалась

тусклой лампочкой.

И я мог

смотреть на тебя без глупых препятствий

сознательной жизни.

И я смотрел.

Смотрел долго.

5

Одиночество. Отсутствие

любви, любимого. А было ли

иначе? Было,

но лишь однажды –

всякий раз

когда он находился рядом.

Как бы мгновение: тогда,

сейчас, – не сопоставить,

не сравнить, продлить…

Просто счастье,

просто свет, –

свет его присутствия:

стоять рядом,

сидеть за одним столом,

гулять по городу,

говорить.

Столько-то лет этого больше

не существует. Ты знаешь.

Да и желал бы ты

повторения? Но

сказать «нет» или «да»

равно неуместно. Если

некому.

6

Как выяснить, что происходит с ним

без твоего присутствия? Создать

секретную полицию! опутать

весь город сетью датчиков, шпионов,

конспиративных явок, стукачей.

Их донесения, кассеты, шифры

пусть ежедневно – нет, скорее дважды,

а лучше трижды в сутки, скажем, в девять,

шестнадцать и двадцать четыре

часа ложатся на твой стол. И не иначе.

А так – сколь беззащитен ты! Подумать:

какая-нибудь встреча в переулке,

когда ты думаешь о чём-нибудь десятом,

тебя заставит позабыть не только

о том, какой сегодня день недели,

но и число, и месяц. Да и время года.

7

Дождь падает с неба.

Ночь покрывает город.

Я обнимаю любовника

под козырьком чужого

подъезда, как вор,

притащивший в охапке

краденое добро

и теперь не знающий,

что с ним поделать, где спрятать:

нет подходящей, надёжной

свободной квартиры,

а ждать

знаете сами – небезопасно,

да и чего выжидать, согласитесь,

ночью под ливнем?

Расстаться не в силах,

но и остаться не в силах.

И остаётся одно:

отменить само время,

крепко, до боли, обнявшись,

переплетаясь в единство

с прослойкой из мокрой одежды,

с двумя языками в пространстве

общего рта. Без надежды

что-то поправить, осилить.

8

Состояние чистого счастья:

Солнечный свет заливает комнату, как бы

светятся в ней все предметы.

Я сижу в кресле, он – на моих коленях.

Щекою, виском

я разделяю тепло

его обнажённой груди.

Так сидим

полчаса, час. Только свет

в тишине, только мир

охвативший двоих

едва знакомых людей,

познакомившихся сегодня,

сидящих обнявшись в этом кресле,

в этой сияющей комнате.

А времени – нет.

Так и ложится

на город алый закат, а в одном из домов,

в комнате два человека коснулись

раз – только раз – абсолюта, осуществленья,

или, иначе, того, чего ради вообще

стоило некогда переступить

твёрдый порог:

этого дома, квартиры, этого города и его языка,

этого времени, мира, сознания, смерти:

искупление.

9

Когда ты склонил

свою круглую бритую голову мне на грудь,

сразу

мне захотелось

взять в рот твоё ухо с колечком.

Кажется, я облизал

всё твоё смуглое тело не раз

от блестящей макушки

до грубых мозолистых стоп,

даже жёсткие пятки и мягкую попку.

Но вот твоё левое ухо

(правое – при первой же встрече;

с этого всё началось) – нет, ещё не лизал,

не сосал – надо же! – никогда. Хотя, несомненно,

целовал двести раз. И теперь, наконец, наклонившись,

обнял губами, сосу, отлетая,

как леденец, как большую витую конфету,

только колечко скрипит иногда на зубах.

Ну а ты,

от дремоты очнувшись, лепечешь, зевая:

«Мой дурачок, пососал бы не здесь,

что-то другое, вот здесь… или здесь…»

10

Мне нравится, когда парнишка бос. К примеру,

во время ливня, ощущая неудобство

идти в размокших туфлях, или просто

желая поберечь их, да, к тому же,

не прочь почувствовать при случае свободу

привычных к туфлям и мозолям ножек,

парнишка разувается. По лужам

теперь он шлёпает, невольно улыбаясь,

держа ботиночки в руке, перебегая

залитую водой дорогу, вызывая

недоумённые ухмылки, восклицанья

спешащих по своим делам прохожих.

Конечно же, на эдакую мелочь –

босые ноги странного подростка –

не стоило бы обращать вниманья.

Но множество попутчиков парнишки,

поймав весёлое сверканье пяток,

как лампочек над мокрым тротуаром,

пусть не причастные Прекрасного идее,

без лишней мысли обрели идею Счастья.

11

Смотрю на твоё лицо

снова – на эти чёрные волосы,

к которым хочется прикоснуться ладонью, щекой,

на эти губы,

которые хочется целовать.

Твоё обнажённое тело, ещё родное,

чуть тронуто загаром; розы

в белой чашке на столике;

о, эти руки, эти тонкие мальчишеские руки, –

жест объятья, – намёк поцелуя

на дрожащих губах, ручеёк слезы

на щеке. –

Нет,

больше не повторить: «Любимый,

встань босиком на моё лицо!»,

не ощутить поцелуем

нежную кожу этих подошв.  –

Однажды, когда я купил тебе шоколадку,

ты сказал: «Я хочу ещё одну». –

Однажды ты вдруг схватил меня за руку выше локтя,

внезапно. –

Смотрел фильм, держа указательный палец во рту. –

Как-то раз бросил окурок прямо на пол. –

А однажды засмеялся,

взглянув на портрет в траурной рамке. –

Итак.

Полуоткрытое окно.

Занавеска, тянущаяся в комнату.

Бутылка мартини. Графин.

Как сказано, розы.

Изредка твои всхлипывания. Мой

перезрелый, бесконечный уход.

12

Было странно, стоя в траве, над обрывом,

подумать снова об этом парне.

И в самом деле, такое бывает нередко:

романтика обстановки – пейзажа, утра, –

мешает улавливать целое человека

в случайном воспоминании, незаметно

преобразив его будничный образ.

И тогда было лето, но шли дожди. Однажды

мы с ним гуляли под зонтиками по парку.

И он вдруг тихонько сказал, обернувшись:

«Слушай, мой 18, а твой?»

В памяти чаще хранятся ландшафты – не фразы.

Мокрый асфальт отражал нас, деревья и небо.

Вспомнив об этом сейчас, я заплакал.

1999